Есть одна вещь, которую, с некоторых пор, я постоянно вижу вокруг, и на которую я тоже ведусь все сильнее. Вот сейчас вообще не чувствую себя человеком. Наверное, надо сказать это словами.

( Про наркотики )

Я тут подумала недавно, что Булгаков - наш человек. Он тоже про лень трусость и Понтия Пилата, и босиком со свечками, и прочая и прочая. И в чужие квартиры зявляемся незваные, точно к Степе Лиходееву.

Хозяина нашего обиталища, кстати, зовут Дмитрий Грешнев.

Так вот! Мы тут сидели в Хлебе Насущном после Косьмы в среду, и к нам подсел милейший негр, американец, препод в универе. По имени Воланд.

Еще раз о свободе воли.

Есть такое мнение, очень распространенное: человек свободен делать добро и зло. Христос говорит, где истина, но часто молчит, и никогда не заставляет, придет человек к нему – хорошо, не придет – его дело.

Так вот, я уверена, да, уверена, что Христу не все равно! Он же говорит – вот, стою и стучу. Он говорит – я научу тебя ловить человеков. Он отец, который очень ждет своего блудного сына, пастух, который очень хочет найти заблудившуюся овцу. Но – он не заставляет, он только говорит и зовет – он хочет, чтобы мы сами научились идти к нему навстречу, так же как Он спустился к нам и пошел вопреки своей божественной природе, не теряя ее. Так и человека он призывает пойти против своей человеческой природы навстречу Ему – это возможно, ибо Царствие Божие внутри нас, а Он рядом с нами. Так и женщина и мужчина переходят через свою природу, не теряя ее, навстречу друг другу.

Поэтому Христос не либерал, ни минуты! Ему не все равно, какой мы выберем путь. Он очень хочет, чтобы мы выбрали идти к нему, и огорчается за себя и за нас, когда мы так не делаем.

Как говорит Тема – «Либерал в евангелии всего один – но какой!» Это Пилат. Он прямо как наша дорогая интеллигенция: с одной стороны, человек вроде симпатичный, «Что есть истина?..» Но ответа не ждет. С другой стороны, синедрион, толпа, политика… Для него нет истины, он не может принять решение и отвечать за него. И когда его припирают к стенке – да или нет, он умывает руки. «Истина в том, что у меня болит голова».

А Христос сказал – да будет слово Ваше да – да, нет – нет. А прочее от лукавого.

И мы можем точно всегда знать, что думаем, не про все, но про некоторые важные вещи, о том, как мы относимся к важным вещам и к важным для нас людям – можем. И обязаны знать - потому что, отказываясь от своего дара думать и решать, мы предаем себя и очень часто можем предать друга, истину, Христа. Пилат – единственный человек, упомянутый в символе веры, кроме девы Марии. «Распятого же за ны при Понтийстем Пилате»: пока мы тут стоим и колеблемся или вообще забиваем на то, чтобы думать, кто мы и с кем мы, на то, чтобы сказать что-то тому, кто нуждается в нашем слове, тут-то Христа, он же Истина, он же любимый, и распинают. На наших глазах, в нашем присутствии, нашими руками – а мы стоим как будто не при чем. Ничего не делать и ничего не говорить, когда тот, кто тебя любит, просит, нуждается хоть в каком-то шаге с твоей стороны – это распинать человека. И говорить, когда отношения рушатся - это пустой разговор, мне уже надоело, мы все равно ни к чему не придем и я ничего не хочу - это распинать человека. И наш Бог так не делает. Он есть Слово, слово действенное, слово утешения, слово в разговоре, он бесконечно терпелив, хотя Его все время обламывают, Он окликает нас по имени, каждого, Он называет все, что рождается, Он всегда отвечает, когда мы отвечаем Ему.

Возвращаясь к свободе воли и к тому, что я вампирю, насилую и проч. – да, Христос никого не заставлял. Но Он говорил все время, что нельзя служить двум господам, нельзя стесняться, нельзя закрываться формальностями. А вы говорите, что говорить нельзя! Что нельзя в лицо человеку говорить – что ты делаешь, ты своим отказом от действия сейчас распинаешь меня, распинаешь его, распинаешь любовь. Христос, мол, не говорил, что недеянием люди распиняют. Правильно, Он не говорил этого – Он просто распялся и показал это совсем явно.
И да, Христос не наезжал на людей в норме. Он ничего не сказал богатому юноше, когда тот отошел от него. Но так Он ведет себя не всегда. Отношения с Христом всегда взаимны. С юношей он немного отстранен, как и юноша с ним. А с учениками у него близкие отношения, и Он откровенен. Он кричит Петру «отойди от меня, сатана!», когда Петр задевает его за живое, соблазняя пожалеть себя и не умирать. Потому что для Иисуса это искушение было актуально – он любил жизнь, любил пиры и праздники, он плакал и страдал, когда умирали его друзья – Лазарь и Иоанн Предтеча. Вообще учеников он очень страстно может упрекать. Это все к чему – я наезжаю и упрекаю и говорю, что думаю, только людям, с которыми у меня доверительные отношения. Поэтому это не проповедь – это исповедь, это сказать, что думаешь, тому, кто тебя знает. Даже в этом жж во френдах у меня только люди, к каждому из которых у меня особое отношение и с каждым из которых я разговаривала в комментах и с которыми веду бесконечный воображаемый разговор.

Очень сейчас тяжко и, кажется, уже никому не нужно, но все же.

Итак. Я общаюсь (общалась?) с людьми, которых люблю, они любят меня, и мы христиане. Но в итоге, как говорят, я нарушаю их свободу, настолько, что от такой дружбы надо отказаться.

Я думаю, тут недоразумение с понятием "свобода". Мои друзья с какого-то момента понимают ее так, как западные либералы: у каждого есть свобода выбора, где ставить границы, позволяющая выжить в социуме и психически.N. может разговаривать о Боге, но таких-то цитат из евангелия, таких-то тем затрагивать нельзя, и о таких-то людях отныне нельзя говорить ничего однозначного - здесь проходит его границы. Друга можно попросить о многом, но не в такие-то часы и не на такой-то территории, и не в таком-то окружении - иначе я нарушаю его свободу. Границы у всех разные, поэтому надо типа заключить негласный договор, где у кого границы, и придерживаемся этого.

Я же считаю, что смысл жизни - не в том, чтобы выжить и приспособиться, смысл в том, чтобы любить, иначе, по большому счету, нельзя быть счастливым. А любовь - это без границ, она ведь Бог, см. первое коринфянам - всегда откликаться, всегда принимать, в доме и в душе, без оглядки, всегда, в каждой ситуации, искать, где здесь истина и где здесь Христос (копирайт фрателло). И люди, с которыми у меня любовь, в какой-то момент тоже так считают. Наша с ними любовь друг к другу и вера в Христа абсолютно явлена и произнесена, это истинная свобода - любить и быть абсолютно искренним, у нас бесконечный разговор. Нет ничего в человеке и вокруг, чтобы омрачило и приостановило эту любовь. Нет ничего страшного, все люди братья, нет программ и чужих установок, Бог любит нас и рядом с нами. И нам весело и интересно.

А потом начинаются проблемы: это не получается удержать в ситуациях, когда работают привычные границы, когда лень, страшно, ревность, хочется спать, рутина, или мама сердится, или ребенок, официальщина, другие люди и пр. Верить и любить, вообще помнить, кто такой тот, кого ты любишь, и кто такой Христос, в этих условиях становится трудно, а отказаться от этого осознанно - обломно и не по чести. Что делать?

Первый вариант - решить, что, хотя ты уже побит и плохо помнишь, и не можешь любить _так_, ты _должен_ любить и верить. Если ты воспитан в семье, где "надо быть хорошим", "надо хорошо учиться", "надо верить в Бога и слушаться маму", bref, надо поступать правильно, потому что так надо и принято, а не потому что ты откликаешься на боль и просьбу конкретного человека или лично Христа - ты решишь, что вот такая, явленная, твоя любовь во Христе - это долг. А человек, которого ты любишь и который тебе рассказал, что любить можно так и жить можно так, будет восприниматься как «авторитет», которого надо слушаться. И ты будешь, сжав зубы, его «слушаться», не думая, кто перед тобой сейчас, главное «надо потому что надо», просто «надо» теперь говорит не мама, а Оля. И надорвешься, потому что твои границы и обстоятельства слишком сильны, и будешь злиться на то, что на тебя навесили бремя, и придираться к деталям (а вот чего-то она слишком много про евангелие, а вот тогда-то она меня не поняла, а вот это не идеально и мне не нравится). И бросишь, а потом тебе станет больно, оттого что ты бросил, и ты абстрагируешься и забудешь человека. а все, что говорилось и делалось, про Христа и свободу, будет вспоминаться как чужая, навязанная тебе схема, как нарушение твоей свободы - ведь я типа свободен выбрать сейчас любовь, а сейчас инерцию, я могу делать что хочу и все менять как хочу или как привык. Я же, Оля, скажу - чувак, ты что, это же я, а вот это Христос, он в книжке такой, ты же не можешь все бросать или отменять, это же нельзя отменить, никогда? Ты настоящий, каким я тебя помню, так никогда не может сделать. И чувак рассердится и бросит совсем. А если он человек деятельный и неравнодушный, то еще к общим знакомым пойдет и расскажет, как его обманули и посягают на его свободу, или в жж напишет.

Второй вариант: сказать себе - я люблю этого человека, и я хочу быть с ним. Если мне сложно, обломно, беспамятно, и прочая, я сразу ему это скажу, и мы вместе это разрулим и пойдем дальше. ЧТо бы ни было, как бы мне не было страшно и обидно, я буду откровенным и честным, и я не откажусь от того, чтобы искать того, кого люблю, и Христа. Это и есть свобода воли, отличная от свободы выбора между разными подходами. Свобода воли - это когда я свободно, вслух, решаю любить и верить и действовать соответствующе, несмотря ни на
что. Эта свободная воля любить, и в ней я чувствую, что я человек, в полный рост.

А "свобода выбирать разное в разных ситуациях" - это несвобода. Это ты зависишь от обстоятельств, мамы, официальщины и пр. Не бывает свободы выбрать грех или отказаться от любви, тот, кто так делает – «раб греха».

Вопрос: что делать, когда проблема выбора все-таки возникает? К кому сейчас пойти - к маме, к Оле, в институт, промолчать сейчас или сказать, что делать тогда-то и тогда-то, в нашей сумасшедшей реальности? Вариантов опять-таки два: или я решаю один, и критерием выбора будет "то, что выгодно и привычно", или просто "а вот мне так хочется". Или при выборе мы посоветуемся с человеком, или вместе с ним посоветуемся с Христом, т.е. с евангелием - там четко показано, как Христос поступил или рассказал, как поступать, в подобных случаях. «Там, где двое или трое собрались во имя мое, я буду рядом».

Короче, блин! Я не авторитет, я не говорю, что кто-то обязан верить и любить как я. Я просто помню, что мы вместе верили и любили, и какой ты настоящий. В этом вместе я верила и любила, как я, я была собой, и ты был собой, не таким, как я, но тоже абсолютно верящим и любящим и в диалоге, а главное – собой, таким собой, каким я тебя увидела в какой-то момент и видела потом еще, и это было как вспышка, таким, каких не бывает, это невообразимо. И я не требую повторять за собой в ущерб твоей свободе, я ведь люблю именно тебя, а не своего клона. Я просто верю, что ты можешь быть думающим и воодушевленным, свободным быть собой - это не перескажешь. Тем истинным собой, который сам, по воле своей души, как скрыто - все люди, и явно – все маленькие дети, алчет Бога и любви. И верю, что ты не сломаешься, если захочешь стать собой, потому что Бог с тобой и я с тобой и еще кто-то с тобой, а все иное прейдет, и ты сам гораздо больше, чем то, на что ты сейчас согласился. И верю, что я тоже могу быть истинной собой, а не отчаиваться, не замыкаться, не забивать и не искажаться. И я, как друг и существо мыслящее, оставляю за собой право говорить, каким я вижу и помню истинного свободного тебя, и напоминать, кто есть я. Не хорошего тебя (в отличие от нынешнего якобы «плохого») – нет, но свободного тебя. Все люди хорошие внутри, но некоторые свободны быть собой и говорить свое, а некоторые нет. И я признаю, что я пережимаю, давлю, забываю, забиваю, опаздываю, грублю, обижаюсь, лажаю в куче ситуаций, и прошу доверия и великодушия. И когда я говорю с тобой о прошлом и вечном, я не приказываю – действуй всегда так-то, потому что мне так хочется - а свидетельствую: ты был и есть такой, я помню, я тебя знаю совсем мало, издали, близоруко, но я тебя знаю, свободным, и хочу узнавать еще и еще, всю жизнь и всю вечность. Я не требую этого, но я на это уповаю.

я влюбилась.



Никакой ихней французской вяленой обобщенности. Абсолютно в реальности, ад как он есть, ты все видишь одновременно, графически, издевательски, беспощадно-точно, кадр за кадром, про себя и то, что в этот реальный момент вокруг, чик-чик, и бодро прешься сквозь, не сбавляя шага, и оно все более захватывающе - такого не бывает по-французски! В кольчуге, латах, латах, а внутри абсолютно настоящий.

(c)stimmen

Когда человек всю жизнь построил так, чтобы спрятаться от других, настоящий контакт ранит с непривычки. И любая мелочь, причиняющая дискомфорт, для него оборачивается вселенской болью/cтрахом/злостью.

Он думает, это потому, что я такой чувствительный, особенный, значит, надо закрыться еще больше. А это не так. Это происходит потому, что в его системе нет людей, капля боли заполняет все.

Можно впустить в свой мир всех, кого встретил и полюбил, безусловно и навсегда, и тогда ты всегда один из. Что бы с тобой ни было, другие живы и все пути открыты. И боли станет в тысячу раз меньше. Именно поэтому "бремя мое легко".

Но люди наоборот - закрываются все больше, и оттого все больнее, и они прислушиваются к своей боли все больше, чтобы поймать и предупредить заранее, и от этого закрываются окончательно. Но это очень глупо, ведь в итоге все все равно вскроется. Нет особенных. Нам некуда бежать и негде укрыться.

Мне сон приснился, только что.

( Read more... )